ОТРЫВКИ ИЗ СИМФОНИИ ДЛЯ МЕДЛЕННОГО ЧТЕНИЯ "ИВАНОВ И ЕГО ОКРЕСТНОСТИ"


Александр Попадин / Калининград, Россия


1.Старые дома…

Мне всегда было жалко большие города, провисшие под собственной тяжестью и разме-рами. В таких городах у домов нет нормальных подвалов, нет крыш, да и назвать эти па-раллелепипеды домами трудно. Не дома, а ящики из пропавшего комода, которые сопри-касаются с небом не коньком, а асфальтовой площадкой. Чердаков там нет в помине. Вы представляете? Нету и в помине!

Если уж нам всем свезло, и мы выросли и живём в Калининграде, под самым боком у все-возможных тайн, то непременно следует этим преимуществом воспользоваться. Коснуть-ся покровов! Заглянуть в мерцающую полутьму! Открыть в своей душе кладезь загадок. В конце 80-х как-то в одночасье старое (немецкое, довоенное) приобрело вдруг ценность древнего. Хлам и старьё растащили по антикварным лавкам; на фоне опостылевших пяти-этажек заиграли особым смыслом дома, в которых Время оседает на стенах, и многие по-коления выросших здесь детей оставили в коридорах такую густую пелену смеха и балов-ства, что в жаркий полдень, когда прошлое оттаивает и отлепляется от стен, подъезд на-полняется туманом нефизической природы.

Ах, эти старые дома! Эти замысловатые фасады, милые и приятные мелочи, облепливаю-щие каждый дом в течение долгой жизни!

Казалось бы, простая вещь: стены, потолок, фундамент, крыша, двери. И - готов дом. Ан нет, не все так просто. Так карточный домик бетонной новостройки отличается от Дома, кирпичный короб - от бесконечности важных мелочей, собранных в живую пригоршню и уводящую в другие измерения, времена, и, может быть, глубины нас самих. Мелкие чер-точки, слагающиеся в неповторимый лик: чердак и подвалы, тайные уголки и пустоты в стенах, лестницы с не поддающимися счету ступеньками (вчера было 12, сегодня 15, вче-ра высокие и труднодоступные, сегодня перемахиваем через две зараз). Перила, полиро-ванная гранитная крошка, водосточные трубы, реже - камины, почтовые ящики, пауки по углам, домовой за веником, эхо в подъезде - причем всегда эхо, без него подъезды не жи-вут. Звуки дворовой жизни, отскакивающие от побеленного потолка и твердого пола, че-репичная крыша, голуби и коты, мыши и косиножки, по Гоголю, зовомые "карамора". Блеск в окнах всходящего солнца и блеск солнца закатного; полночный блеск луны на глянцевитых боках водосточных труб; изредка - угрюмые завывания ветра, а может, и не ветра, трудно перечислить всех, кто мог бы вот так угрюмо завывать в неведомой трубе.

Наружный лик дома ясен и понятен. Негласный, внутренний лик загадочен и таинственен. Можно прожить жизнь и его не заметить.

Удивительное свойство человеческое - исследовать тайны и загадки ушедших тысячеле-тий, пропуская мимо загадки и тайны сегодняшнего дня! Мне было жалко калининград-ские подвалы и чердаки: десятилетие за десятилетиями их пропускают мимо, устремляя свое любопытство в толщи веков и в глубь экзотических континентов, а наши местные загадки как лежали себе сто лет, так и лежат без намека на раскрытие, словно забытые сокровища.

Жить такой жизнью почему-то не хочется.


2. Чердак

Большинство людей думают, что крыша - это очень просто. Что это просто шалашик над стенами дома, чья задача - защищать от дождя, солнца и ветра само жилище. Ответствен-но заявляю, что это не так, потому что крыша - это маленькая пирамида. Где-то я читал, что в пирамидах вещи приобретают особые свойства: вода заряжается положительной энергией, зерна, пролежавшие в пирамиде, быстрее всходят и лучше дают урожай. Чер-дачные жители, если таковые имеются - да как не иметься, имеются! - вследствие чер-дачного проживания тоже должны быть заряжены этой энергией с избытком. Все вещи. Вот, например, голуби заряжены.

Чердаки как средоточие тишины, загадочных комодов и сумеречных загадок с детства притягивали моё существо. Они, словно противоположный полюс, равноположены (но не равнозначны) подвалу. Та же царящая рухлядь вневременности, та же пыль, только в под-вале соединённая со стихией воды и родившая грязь. На чердаках жителями являются вездесущие голуби и пауки; в подвалах же, исключая крыс, этих вечно гонимых инстинк-том командировочных, - те самые неведомые белесые существа, которых никто не видел, но которых все хорошо знают по своим детским снам...

Если мы всходим на чердак, невидимые пока жучки и паучки неодобрительно глядят на нас. Кто такие? чего надо? пришли со своим уставом в чужой монастырь? а нет бы при-слушаться к нашей жизни: как мы, жучки-паучки, живем, как мы, голуби, пляшем, о чем беседуем и какое тысячелетие сейчас на дворе?

Отступим на пару колов времени. Прислушаемся к местной атмосфере.


3. Диалог вне времени на чердаке

Существует массовое заблуждение, будто духи действуют вполне самостоятельно и впол-не в их силах злостно вмешиваться в людские дела, действуя наподобие шпионов, только невидимых и специфичных. Должен признаться, что это не так. Во всяком случае, не со-всем так, а в нашем городе - ну абсолютно не так. Демократическая автономия, которую издревле имели местные духи, вполне передалась духам новоприбывшим, их манеры смешались и развились в духе свободы, равенства, братства - ну и так далее, словами французской революции. Связь более тонкая, и даже не связь, а скорее взаимное подчине-ние общим законам. Нельзя полностью отрицать духов злобнотворных и гадких, но не они делают погоду на этом региональном Олимпе, вернее, чердаке.

Сейчас день, и если задаться точностью, не какое-нибудь определенное время суток, а скорее безвременье. Царит тишина, странная даже для абсолютно пустого места. Изредка слышны отдаленные голоса, доносящиеся со двора, шум машин, дребезжащих по брус-чатке, и тихий шелестящий голос возобновляет высокопарный, кудрявый от завитушек светский диалог.

- Герр Ундервуд! Герр Ундервуд!.. Откликнитесь, наконец! В этом городе всегда найдется место для разговора двух немцев, даже если они немного потеряли чувство реальности .

Судя по всему, голос принадлежал продавленному креслу из лозы. При всей бесцветности, свойственной, как мы знаем из романов, голосам привидений, этот голос вполне соответствовал своему наполнителю, то есть креслу. Ибо в голосовом пространстве, не занятом шипящими и бесцветными звуками, все остальное место занимали звуки скрипучие и скрипящие, ясно указывающие на родственные связи его обладателя со скептической ветвью кёнигсбергских духов.

- Опять эти бесконечные беседы...

- Напротив, у меня сегодня нет склонности к вирусу бесконечности. Сегодня я хочу при-вести окончательные аргументы в критике вашего рационализма...

- Ах, нет, герр Зингер! Тысячу раз говорил я вам, и еще тысячу раз скажу: то, что мы не наблюдаем осмысленных действий со стороны новых жителей города, указывает не на то, что мы плохие наблюдатели, а на то, что ничего осмысленного в городе не происходит. Все происходящее в нем по-варварски глупо и дико. Я вам в сотый раз говорю: не следует искать на чердаке привидений, особенно если их там нет! - и голос, довольный своей шуткой, рассыпался старческим сухоньким смешком, словно литеры старой пишущей машинки прошелестели по тончайшей рисовой бумаге.

- Я понимаю, что со своей презумпцией осмысленности я могу выглядеть несколько старомодно, но ведь они что-то делают! Зачем-то они строят...

- причем неудачно!..

- ... что-то ремонтируют, восстанавливают...

- ...феноменально некачественно!..

- Но ведь они здесь живут, и чем дальше, тем больше уверены, что будут здесь жить дальше!..

- Но как? Как живут? У них нет ни своего города, ни чужого! Кёнигсберг мертв, и смердит так, как может смердеть только мертвый прусский город. В нем единственно живые - это мы, а они - тени, хотят примазаться, войти в наш мир, потому что не в состоянии сотворить свой! И не замечают, что для них уже всё мертво, причем мертво не их смертью. Оптимисты! Они желают на реке Стикс поставить гидроэлектростанцию и начать вырабатывать энергию для жизни.

- Да, позитивизм не в моде даже среди нашего поколения…

Судя по всему, разговор зашел в привычное русло, не очень выгодное для господина-плетеное-кресло...

…В этот момент входим мы. Местные обитатели смотрят на чужаков, вторгшихся в чер-дачные пределы. Невидимый паучок прошелестел в дальнем углу и умолк. Через секунду паучок уже шуршит в другом углу. Со свойственной ему работящестью он тянул паутину столь тонкую, что в ней впору запутаться самому Времени.

- Остальные доступны только нашему мысленному взору, герр Ундервуд. А эти пришель-цы очевидны. Наглядны. Зримы. Это единственное, что я могу сказать.

- И в сапогах. Зачем им сапоги на чердаке?

- Загадочная славянская душа, дорогой мой. Непредсказуемые атрибуты - ее свойство.

- Загадочная... Они загадочны для нас, мы - для них… А нам только и остается, что вести незримые диалоги и гадать по поводу атрибутов.

- Диалог всегда незрим. Вспомните хотя бы Людвига В. В вашей печатной машинке давно истёрлась лента, уважаемый. То, что вы на ней пишите, либо говорите с помощью её, не имеет материального выражения.

- Это не отменяет моего желания стучать по клавишам. В конце концов все, что мы видим вокруг, всего лишь след, оставленный ударами Духа на ленте материальных воплощений. Однако зрение требует глаз, в том числе зрение невиденного требует глаза неведомого... Поэтому еще раз повторяю: возможно, возможно вы не правы. Иначе как бы они сюда по-пали? Пойманное Время вело себя тихо: не билось, не жужжало, как последняя муха. Ему, Вре-мени, спешить было некуда, оно всегда при себе. Оно уходит и приходит, а его существо-вание вне этих двух действий замечается немногими.

День был в самом разгаре. Лучи света, пробивающиеся через неизменные в любой чере-пичной крыши дырочки, сплетались в подобие гамака. В гамаке никуда не спешило Вре-мя, паучок присел в углу передохнуть…

Передохнем и мы.


4. Флюгер и подземелия, верхний и нижний пределы Города

…Так же, как между небом и землёй существует чердак, между небом и чердаком ещё существует последняя инстанция, одинокая, как пограничный межевой камень, делящий своё одиночество только с надписью, что выбита на нём в незапамятные времена и обра-щена к путнику. Она, инстанция, не принадлежит ни плану небесному, ни миру земному, а только лишь ветру. Эта инстанция - флюгер. Ногою он попирает землю, главою открыт небесному закону. Любовник его - ветер. Любовница - местная погода, не дающая ему ни роздыху, ни передыху. Из средства "измерения направления" он стал самодостаточным существом, со своим характером и репутацией. Злые человеческие языки приписывают ему непостоянство, понимающие считают, что он просто стремится всегда быть актуальным.

Потому что он всегда - на виду, и всегда - на самом верху. Выше его только кресты на церквях.

Точно так же в зеркальном перевертыше, ниже подвала и ближе к центру Земли, куда христианская цивилизация поместила Ад, а языческая Тартар, - точно так же после подвала, ниже его, но еще до этих котлов, бесенят и прочих атрибутов ада, - находится лаз, под-земный город. Сверху у него подвальная оконечность мира человеческой жизни, снизу бездонная пульсирующая магма. Подземный город есть соединение двух стихий: огня и земли, просверленных человеческой пытливостью и потребностью в тайне.

Укромность этих мест располагает к процветанию цветка тайны и ощущения близости к пределу, кромке, линии, за которою невозможно человеческое житие; где невозможно пространство обыденности, любви, работы и развлечений. Здесь на пределе способность человека к существованию, а значит, именно этой каемкой, сверху и снизу одновременно, очерчено место, где человек живет своими путями: именно этой каемкой со своей стороны очерчен Город, отделен от бесконечной магмы стихии, огражден от пульсаций, дает шанс этой земной стихии на близкое присутствие и намекает на встречу - возможную, мистиче-скую, - и, возможно, роковую, последнюю...

Не зря и крыша-чердак, и подвал-подземелье - место магов и преступников. Место особ, посвященных в тайные знания, и место успокоения останков черепов непосвященных, рискнувших внедриться в это сотканное из тайн пространство… Место погибших, заплативших за избыток любопытства и недостаток рассудка собственным телом, которое затем истлело и там, где не оказалось крыс, покоится в виде живописного скелета, так любимого иллюстраторами приключенческих романов Луи Буссенара...