Фото из Государственного архива Калининградской области

СОБОР И КАНТ ДЛЯ ВСЕХ, ИЛИ СТРАШЕН ЛИ БОГ БЕЗ МОРАЛИ


Иван Чечот / Санкт-Петербург, Россия


Дошедший до нас кёнигсбергский собор на Кнайпхофе - выдающийся памятник истории и крупная достопримечательность современности. На наших глазах за несколько лет собор превратился из руин, простоявших с августа 1944 года до середины 90-х годов, в современный музейный, концертный и культовый "комплекс Кафедральный собор".

Во время английской бомбардировки фосфорными бомбами (29-30.08.1944) собор был сильно поврежден, но отнюдь не разрушен, немалая часть убранства сохранилась. В сырые развалины со скудными едва заметными следами эпитафий собор превратился в советское время. Все было растащено, сожжено и разбито. Однако руины и в начале 90-х производили цельное эстетическое впечатление. Это и понятно - над ними работали силы природы и стихийные, безликие силы общества. Особенно красиво было внутри. Некоторые своды еще держались, и в них жило изящество филигранной кладки и профилей. Фигурные переплеты окон рисовались на фоне неба. В нартексе находилась полуразвалившаяся, причудливая по форме винтовая лестница 14 века. Все было краснокирпичное, благородное - и разрушалось, уходя в землю. Вокруг собора стояла тишина, цвели травы и одуванчики, туристов почти не было, из развалин доносились голоса мальчишек, и только смех и говор свадебных гостей у Канта напоминал о городе. Силуэт собора был тогда очень характерный. Горизонталь черных нефов без крыши выделялась, над ней врезалась в небо угловатым обломком стена хора. Главный фасад, с обрубленной башней, прямоугольный, с пустыми проемами окон, в которых сияло небо, производил чистое и строгое впечатление сквозной решетки. В его асимметрии было что-то исключительно характерное: какое-то упорство и голая, реалистическая простота. Сегодня собор подведен под крышу, увенчан шпилем на башне, раскрашен. Он не просто повеселел - внезапно превратился из трагического памятника прошедшей войны, из средневековых руин в современного делового человека, работающего в области культуры. Все меньше и меньше ощутим его возраст, все больше он свидетельствует о настоящем и будущем, а его прошлое оборачивается музейными экспозициями.

Некоторые консервационные работы в соборе проводились еще в 1972-74 годах. Однако "взялись за собор" крепко и по-новому в 1992 г., когда хозяйственник И.А. Одинцов создал фирму "Кафедральный собор". Не без консультаций со специалистами из Германии (Фульда) и Литвы, но прежде всего своими силами и умом были начаты грандиозные работы и самое ценное и убедительное в них, несомненно, крыша, которое предохранила здание от дальнейшего разрушения. Она была с 17 века именно такая, очень большая и грузная, с легкой горбинкой посередине и далеко вынесенными над стенами краями. Башенка "дахрайтер" (ночью там горит странный зеленый свет) сегодня воспроизводит ту, что была построена в 1564 г. В этой крыше вообще-то сконцентрировался весь характер старого Кёнигсберга: близость к земле, затаенная угроза, грубоватость. Можно и нужно было бы сказать о ней и о нем еще очень многое, но это увело бы нас слишком далеко. Пока просто будем смотреть на нее, пусть действует на нас исподволь, как знает.

Все, что делалось и делается в соборе сегодня обусловлено нетерпеливым желанием, как можно скорее начать использовать здание, превратить его в символ. Первым делом уже в 1994-95 годах были отлиты и установлены колокола и состоялось совместное богослужение православных, католиков и лютеран. Таким образом, во главу угла был поставлен религиозный момент - возрождение собора как церкви. В 1998 году к этому прибавился специальный кантовский акцент. На скорую руку, чтобы отчитаться перед Западом и перед самими собой, был создан музей и мемориал Канта, а также его продолжение - экспозиции о соборе и городе. Как только закончили крышу, начались концерты. На одном из них мне пришлось побывать. Исполнялись симфония Брукнера и шумановский концерт для виолончели. В темноту металлических лесов уходили древние столбы, еще не оштукатуренные, яркий свет эстрады, красивый блеск инструментов смешивался с запахом стройки, железные лампы бросали тусклый желтоватый свет на ряды притихшей публики, все были настроены поистине романтически; играли и слушали хорошо, - все это запоминалось как настоящее, и даже картинно подвешенный металлический диск луны над собором не казался только декорацией. К сожалению, стремление как можно скорее сделать "все как полагается" приводит к появлению в соборе и на его стенах снаружи множества лишних, сомнительных по качеству деталей. Закрашенные белым стены - едва прикрытые руины, но уже заказываются дорогие витражи, стиль и качество которых оставляет желать лучшего. Всюду растут и вьются какие-то ненужные украшения из металла, дерева и пр. Эти "художественные" дополнения наверняка дали работу мастерам, они купили себе на заработанные деньги холодильники и автомобили. Гуманно, но собор жалко. Впрочем, причины всего этого не только дурной вкус, но и отсутствие денег для настоящих дорогостоящих исследовательских и реставрационных работ. Не уверен, что собор когда-нибудь будет переделан и отреставрирован с соблюдением требований науки и стиля.

То, что происходит с собором, принято справедливо ругать и оплакивать. Но происходящее неизбежно, оно отражает уровень официальной культуры, понимание в Калининграде постсоветского периода. Собор сегодня - это памятник 1990-х, памятник эпохи ельцинизма, - как таковой его и надо воспринимать, не без эстетического интереса. Вот кантовский музей. Как яркий феномен - с его цветными коврами, занавесями-маркизами, люстрами, нарядной мебелью, вообще с его домашним уютом по-советски, живописными копиями с репродукций, меловыми бюстами и с неким залом славы или второй "усыпальницей", в центре которой возлежит маска философа, в качестве апофеоза, - он достоин специального описания, диссертации. Сознательный посетитель подивится, как умирает здесь Кант в любовных объятиях его новых почитателей, и получит большой материал для размышлений о причудливых соприкосновениях неблизких культур.

В часовнях можно увидеть забавные и примечательные образцы церковного искусства. "Византийскую" мозаику "Нерушимая стена" с образом Богоматери Оранты - под готической аркой, монументальное православное Распятие из дерева - в стиле экспрессиониста Барлаха, витражи в готических окнах - в традициях цветного стекла советской Прибалтики и здесь же старинные и новые иконы.

Сначала все эти помещения, начиная с хлипких дверей, прикидывающихся настоящими, и нартекса, в котором "законсервирована" до смерти белая как мел винтовая лестница, получившая плитки полированного гранита на ступенях, как в кафе или в банке, вызывали у меня истерическое состояние: наворачивались слезы - лучше мокрые камни руин, чем эта уютная культурная ложь, музей Канта без Канта, религия без горения, история города без любви к подлинности следов того, другого города. Но постепенно я стал смиряться с жизнью, приучать себя к новому собору, находя в нем жалкое, но трогательное выражение нищеты всех возрождений.

Собор начали возводить в 1333 году. Епископ сначала надеялся построить такое здание, которое могло бы в случае столкновений с другими городами и орденом служить укреплением, но Великий Магистр запретил ему возводить Domburg. Об этой идее говорят сегодня только западная стена с валунами, башенка и боевой ход. Собор получился очень длинным и довольно темным. Хор использовался для богослужений клира и погребений, а трехнефная часть - для богослужений в присутствии простых прихожан. Первоначально вместо сводов был деревянный потолок; только в 1440 году были сделаны нервюрные своды равной высоты, и, таким образом, собор - типичная зальная церковь ганзейского типа.

Она не относится к числу красивых, эффектных построек, не обладает цельностью облика. Однако в ней есть отдельные великолепные части: западный фасад, похожий на многоэтажный дом-ковчег, и его средний ярус с густым ритмом узких вертикальных окон и ниш (его надо постараться увидеть отдельно) замечательны. Очень красивы контрфорсы северной стены. В 1544 году древние готические башни сгорели (мы не знаем точно, как они выглядели). В 16 веке, в эпоху Ренессанса, отзвуки которого донеслись и до восточной Пруссии, была построена восьмигранная башня со шпилем, увенчанным фигуркой русалки. Часы появились в 17 веке. Башня внесла в старомодный облик храма нарядный и светский, дворцовый акцент. Сегодня она воспринимается как сказочный терем. Другую башню не стали восстанавливать, построили щипец с лучковым фронтончиком. Он придал левой части фасада сходство с высоким амбаром или жилым домом.

В 1523 году своды собора огласила первая евангелическая проповедь. В 1568 году в соборе был похоронен последний магистр ордена и первый прусский герцог Альбрехт с супругой. От гробницы, сделанной по рисунку известного нидерландского художника-маньериста Корнелиса Флориса из темного бельгийского мрамора, остались только очертания на стене хора.

Французы превратили собор в тюрьму для военнопленных. В 18 и 19 веках собор был университетской церковью, в нем проводились торжественные церемонии; снаружи пристроили склеп для профессоров.

В 17 веке изнутри и снаружи собор был оштукатурен и выбелен. Это отвечало духу времени - строгому лютеранскому уставу. Кант видел собор белым! Только в 1901-1907 годах штукатурку сбили, собор реставрировали, подчеркивая его готическую сущность. Тогда же появилась охристая раскраска ниш и рисунки готических оконных переплетов. Вполне вероятно, что так собор и выглядел в 14-16 веках. В 1833 году в хоре были найдены фрески с сюжетами и орнаментами, на них и ориентировались.

От убранства ничего не осталось, кроме нескольких полустершихся надгробных плит и эпитафий (снаружи и внутри, в хоре). Недавно обнаружены ценные обломки восьмиугольной купели 14 века (шведской работы), фигурные кирпичи, осколки скульптуры.

Самое красивое у собора - портик Канта. Он был построен по проекту кёнигсбергского архитектора Фридриха Ларса (1880-1964). Это замечательный памятник культуры и искусства 20-х годов. Ни один философ в мире не имеет такой гробницы. В том, что Кант ее удостоился, виноваты, наверное, два обстоятельства: локальный патриотизм, гордость образованных кёнигсбержцев и роль Канта в философских дискуссиях первых десятилетий 20 века, значение его философии (политических идей) для либеральной идеологии и вообще интеллигенции Веймарской республики.

В 19 веке останки Канта покоились под сводами неоготической капеллы Стоа Кантиана. Ее украшала копия с фрески Рафаэля "Афинская школа". Фундаменты стои видны по сей день справа от нынешнего портика. В 20 веке над могилой Канта возводится подобие светлого греческого храма на тонких вытянутых столбах. Эта архитектура говорит сразу о трех тенденциях: ее вертикализм, абстрактность свидетельствует о современности, о каркасной структуре, мышлении в бетоне, рационализме и т.п.; ее классицизм, дорический характер и отсылки к истории искусства (египетская пирамида в качестве надгробия, египтизирующий карниз) свидетельствуют об умеренности, консерватизме, о верности традиции; ее грациозная истонченность, отрицающая дорику и классику, чуть заметный спиритуализм и экзальтация в контрастном сочетании с тяжелыми (цельная стена, надпись) и густыми, черными, причудливыми немецкими (решетка) деталями выдают скрытый готицизм эпохи экспрессионизма.

Портик Канта - это пример синтеза разнонаправленных тенденций. Сегодня на Западе, когда официально Кант рассматривается и чествуется как один из отцов современной идеологии прав человека, стремления к вечному миру, как отец современной эстетики, т.е. как человек и мыслитель, отрицающий метафизику, сакральное и даже великую личность, которая интересует его меньше, чем обыкновенный нравственный человек, Канту следовало бы поставить гораздо более скромный, свободный от метафизики памятник. В сущности, нынешнему официальному вкусу больше всего отвечает скульптура Рауха (копия ее стоит перед новым зданием университета), если бы только освободить ее от прусского бюрократического костюма. Кант - живой собеседник, Кант - справедливый юрист и политик отсутствуют в памятнике Ларса. В нем речь идет, или, точнее, стоя перед ним думаешь о пространстве и времени, о времени и вечности (Египет, Греция), чувствуешь пространство, видишь Здание, Мир, о которых постоянно размышлял философ.

В то же время постройка 1924 года выглядит на фоне стен собора довольно чужеродно. Как известно, еще при жизни во взаимоотношениях Канта и собора, в то время лютеранской университетской кирхи, не было гармонии. Отношение Канта к религии более чем сложный вопрос, не просто объяснить и отношение лютеранства к Канту. Не был ли Кант с его "религией в границах только разума" логическим завершением того, что начал Лютер, как склонны считать многие православные и католики? Был ли Кант теистом, деистом или атеистом, - как бы там ни было, но на его похоронах близкого друга, Шефнера, охватил ужас, ведь усопший считал, что после смерти ждать больше нечего. Многие верующие держались вообще подальше от этих сомнительных похорон, хотя во время процессии звонили колокола всех кёнигсбергских церквей. Людвиг Эрнст Боровский, студент Канта и его сотрапезник, друг и будущий биограф, не явился на похороны, так как занимал важный пост в лютеранской церкви Пруссии и побаивался за свою карьеру. Многие считали, что Кант был неверующим, и для этого есть серьезные основания.

Сегодня гробница Канта смотрит через реку на Дом Советов, на бесчисленные пустые глазницы окон, на скелет, на куб. Лет десять назад я и мои друзья, ученики по истории искусства, занялись игрой, "городской игрой Кант для всех или Вещь в себе". Меня всегда интересовал Кант, еще до увлечения Калининградом. Постичь нечто очень трудное, - наверное, без этого мальчишеского желания не появился на свет ни один читатель Канта. Мы проходили, критиковали его и в рамках марксизма. Уже в зрелом возрасте я открыл для себя Канта как автора афоризмов, как мудреца. Потом был Кант гробницы в Калининграде. Я всегда реагировал несколько болезненно на популярность Канта в Калининграде. А знают ли, что он, собственно говоря, писал и думал? Доценты, конечно, знают, но кто же может поручиться, что действительно знает. Остается - просто читать. В середине 90-х я совершил несколько "творческих вылазок" в практику современного искусства, о котором постоянно размышлял как историк и теоретик. Делать современное искусство интереснее, чем его изучать. Все вопросы и сомнения отпадают сами собой, просто берешь и становишься художником, была бы "художественная воля" (т.е. желание быть им). Так появились мои акции и их документация в Петербурге, Гданьске.


Акция "Кант для всех". Из архива И. Чечота

С моим другом Г. Ершовым мы придумали игру, а наши друзья А. Клюканов и Ф. Федчин приняли в ней участие.

Отправная идея - рост и цвет Канта. Коричневый (сюртук), черный (бант) и белый (манжеты) и, кажется, 156 сантиметров от земли.

Покупаем прямоугольные рейки по 156 см, аккуратно окрашиваем их в коричневый цвет, к каждой крестообразно прибиваем небольшую белую дощечку и под ней повязываем бант из шелковой черной ленты (креп). На дощечке делаем надпись: какая-нибудь цитата. Получается сам Кант - вот, можно к нему подойти, говорящий и … траурный.

Много таких цитат-крестов мы изготовили, сидя под лестницей эстакадного моста, там, где лежат на траве две обнаженные фигуры вроде Адама и Евы. Погода была хорошая, сентябрь, деревья красивые, парк, - свыклись мы тогда с островом и полюбили его в том виде, как он есть.

Остров - это ведь не только парк, но кладбище домов, кладбище целого города. Справа от центральной аллеи земля постепенно поднимается откосом: под ним обломки домов, настоящая братская могила. Никогда я не мог сочувствовать этим британским летчикам 1944 года, даже если возмездие, которое они несли, было Возмездием самой судьбы. Все вместе, и те, и наши, расколошматили и домик Канта, и его университет, чтобы знал, что "мир материален" (как было написано после войны над его гробом).

Мы решили превратить остров в кладбище с просветительским содержанием. Таковым является и всякое кладбище, так как там узнаешь имена и звания, знакомишься с символами и запоминаешь даты. Но кладбище есть кладбище, какими бы величественными ни были монументы. Там всегда чуть-чуть не по себе.

Бывают также кладбища идей, хотя в отличие от людей последние имеют все шансы на воскресение. Прямо сейчас, во время прогулки с собачкой. "Кант для всех". Ходишь по парку скульптур и читаешь короткие отрывочки из Канта: что он сказал о Чайковском (музыка) или о Гагарине (космос), о труде, о деревьях, о мостах и воде. О своей собственной гробнице. Что он мог сказать перед фасадом собора. А что, в самом деле? Быть может, проходя в университет мимо собора, он подумал сурово: "Страшен Бог без морали". Я выбрал это изречение для центральной дорожки парка, где клумбы. В то время церковность, и официальная, и модная, набирала обороты, строился ХХС в Москве, Ельцин и прочие в телевизоре лобызались с патриархом, о морали не приходилось и думать, все стали прагматиками и релятивистами. Вот мы и воткнули палку с этими словами перед Кафедральным Собором. Другие мысли Канта тоже были неожиданные.

Когда играешь, все кажется мало и выдумываешь новые приключения. И вот поехали мы на целлюлозный комбинат. Там, кстати, есть очень эффектная индустриальная архитектура 19-20 века. Закупили огромный рулон-катушку бумаги и привезли ее к зданию Дома Советов. Тогда в него можно было спокойно войти, подняться на самый верх и увидеть весь город, остров и Канта. А идея у нас была классная! Закрыть все окна (не помню точно, сколько их, предположим для смеха 667) бумагой. В каждом окне нарисовать букву или знак, так чтобы весь кубик-рубик составлял одну надпись, тоже из Канта.

Буквы или знаки? А что если знаки азбуки Брайля, для слепых? Мы делали рисунки, чертили схемы. Цитата была давно готова. Из "Критики чистого разума" про вавилонскую башню и планы человеческие. Но начинать работу без разрешения властей было нельзя. Начали ходить по инстанциям, писать бумаги. Ответ был везде один и тот же, неожиданный: как вы докажете, что это не реклама? Сегодня, когда реклама все пронизала и стала предметом творческой рефлексии, я понимаю, что вопрос не лишен глубокого философского смысла, но тогда он вызывал только раздражение. Время шло, разрешения мы не получили, пришлось уехать, не доиграв…

План наш был такой. У гробницы и около гастронома на Московском, где есть терраса, мы собирались установить два оптических прибора (артиллерийских дальномера), чтобы люди могли, глядя в них, прочитать знаки и, пользуясь специальной таблицей, их расшифровать. Ходили в штаб флота, где служит ершовский дядя, доставать дальномеры.

Все это было задумана как аллегорическая игра, изображающая взаимодействие с герметической Вещью в себе, на которую Кант смотрит из своего храма. Вещь никогда не дана непосредственно. Расстояние, шифр, способ выражения и многое другое отделяют нас от нее. Да и сама фраза Канта, как в нее не вчитывайся, подобно городу Калининграду-Кёнигсбергу, остается до конца непонятой или понятой неправильно.

Вот она, эта фраза для слепых, в том числе для авторов-прожектеров этой игры: "Мы составили смету на строительные материалы и определили, для какого здания, какой высоты и прочности они годятся. Мы мечтали о башне до небес, запаса материала хватило только для жилища, достаточно просторного для нашей деятельности на почве опыта и достаточно высокого, чтобы обозреть ее; смелое предприятие должно было закончиться неудачей из-за недостатка материала, не говоря о смешении языков, которое должно было вызвать разногласие среди строителей по поводу плана и рассеять их по всему миру, дабы всякий стал строить самостоятельно по своим собственным проектам. Теперь нас интересуют не столько материалы, сколько план здания; получив предупреждение не увлекаться слепо любой затеей, которая превосходит все наши способности, все же мы, не будучи в состоянии отказаться от постройки прочного жилища, составим смету на постройку здания соразмерно материалу, который дан нам и вместе с тем сообразуется с нашей потребностью".

Количество букв-окон требовало сокращений, поэтому не сверяйте этот текст с изданным. Одна черная ленточка сохранилась и лежит у меня закладкой в книге Канта.

Что касается самой его мысли, то все так и получилось. Наша башня не заговорила, я не стал художником, но мы приобрели "опыт". Смешение языков пришло позднее, и сегодня каждый строит "по своему проекту". Но планы мы так и не научились составлять, так как не всегда знаем, в чем они - наши "потребности". А вот "затеи", которые превосходят наши способности, свойственны нам и сегодня, и оправдание этому тоже можно найти у Канта: "Разрешите нам смотреть на нашу жизнь как на детскую игру, в которой ничто не является серьезным подобно честности…Человек - клоун от природы и всегда играет чужую роль".

Для нас, кантианцев, утешительно лишь то, что в человеке не все от природы.